25.10.2026
ЕРШОВ/ФАКТЫ БИОГРАФИИ/084
Это было событие, о котором Ершов мог узнать уже в месяц премьеры из газет. Но письмо от 10 января 1865 года сибирского приятеля В. Я. Стефановского, исправлявшего в то время должность начальника Тюменского округа, равнодушным его, безусловно, не оставило. Василий Яковлевич, пересказывая слова своего столичного знакомого, сообщал, что балет «потешает петербургскую публику», что особенно выразительна сцена с Ершом и водой, «так удачно выполненная картина Вашего тёзки». Тот же приятель просил Стефановского передать Ершову, что «настала пора любви и восторгов к русским талантам» и спрашивал, не собирается ли поэт «отозваться» чем-либо на такой благоприятный случай. Ответ Ершова в письме к Стефановскому от 15 января был не столь оптимистичным. «Играть на лире, выражаясь словами прежних поэтов, очень хорошо под безоблачным небом, когда над головою сень яблони, с которой яблоки сами падают в рот, — писал Ершов. — А тут до пения ли, когда не знаешь, чем извернуться месяц на скудной пенсии с громадой ребят. Их судьба заставляет меня тянуть другую песню, может быть, и не без смысла, но уж вовсе не гармоничную».
К моменту этой переписки балет «Конёк-Горбунок, или Царь-Девица» имел уже свою постановочную историю. Он был осуществлён родившимся во Франции балетмейстером Артуром Сен-Леоном, приглашённым в Россию в 1859 году. Сама идея воплощения в театре произведения русской тематики подсказана Сен-Леону балетными артистами в 1861-м. Танцовщик императорских театров Т. А. Стуколкин вспоминал в конце своей жизни, что в одну из «суббот», когда в его доме собирались «добрые знакомые» (среди них был и Сен-Леон), кто-то из них поинтересовался, отчего балетмейстер для своих спектаклей «не пользуется русским сказочным миром, в котором столько поэзии и материала, весьма благодарного для балетной сцены». Сен-Леон ответил, что он не знаком с русским эпосом. Кто-то из присутствующих при этом заметил, что есть сказка, очень удобная для переделки в балет — «Конёк-Горбунок» Ершова, «благо она всякому ребёнку даже знакома». Тут же сюжет был рассказан и переведён Сен-Леону. Вскоре приобрели и самую сказку, прочли её вместе в присутствии бывшей тогда у Стуколкина компании музыкантов.
В том же 1861 году газета «Северная пчела» дважды известила своих читателей о намерениях французского хореографа поставить балет «из славянской мифологии» с названием «Конёк-Горбунок». Но исполнились эти намерения не сразу. Только 3 декабря 1864 года произошла премьера столь долго ожидаемого представления. Афиша возвещала о том, что зрители увидят феерию в четырёх действиях и девяти картинах с роскошными декорациями, прекрасной музыкой Цезаря Пуни, редким разнообразием танцевальных номеров и даже настоящим фонтаном. Вслед за именем сочинителя балета Сен-Леона значилось и имя автора литературного источника этого спектакля — «сюжет заимствован из русской сказки „Конёк-Горбунок“ П. Ершова».
В партии Царь-девицы танцевала М. Н. Муравьёва (бенефис балерины и её последняя роль), Иванушки — Н. П. Троицкий (первоначально в этой роли должен был выступить Т. А. Стуколкин, но он сломал ногу), киргиз-кайсацкого хана, заменившего в балете ершовского царя, — Ф. И. Кшесинский, Конька-Горбунка, «гения, являвшегося в виде лошади» — А. Н. Пишо. Участвовала в первом представлении балета в нескольких номерах и М. Н. Мадаева, которая в скором времени стала выступать в роли Царь-девицы вместо Муравьёвой, вынужденной покинуть театр из-за слабого здоровья.
Создавая танцевальную версию произведения Ершова и в целом сохраняя его содержание, Сен-Леон в то же время подчиняет литературный первоисточник требованиям хореографического искусства, включая в балет не только знакомых по ершовскому произведению героев, но и таких необычных для «русской сказки» персонажей, как «оживлённые фрески», нереиды, устрицы, раковины, разнообразные морские рыбы. Богатая фантазия Сен-Леона, в постановках которого могли танцевать даже кружева, шахматы, реки и божьи коровки, во всей полноте проявилась и здесь. А интерес хореографа к народным танцам сказался в изобилии номеров «племён, обитающих в России», среди которых «лапландцы, латыши, поляки, персияне, имеретинцы, валахи, мингрельцы, уральцы, малороссияне»; к ним прибавлены «киргизы, татары, чуваши, тунгусы, самоеды, болгары, курды», а также «крестьяне, танцующие на ярмарке».
Финал балета с преображённым после купания в котлах Иванушкой лишь частично совпадает с текстом сказки, так как здесь появляется отец главного героя и падает в объятия сына, а затем следует «общая пляска представителей всех народов, принадлежащих русской империи». Верноподданнический пафос балета сказался и в последней декорации, на которой зритель видел главные символы величия России: монумент тысячелетия государственности, памятник Минину и Пожарскому, Московский Кремль. В первоначальном замысле Сен-Леона из-за кремлёвской стены должно было восходить солнце как символ нового пути России и освещать своими лучами гигантский памятник царю-освободителю, у подножия которого лежали разорванные цепи рабства, но в итоге фигура царя получила замену в виде вензеля с изображением его имени. Можно предположить, что Ершову с его святой верой в монархию, присутствуй он в этот момент в зрительном зале, подобный финал показался бы естественным.
Самые первые отклики на постановку балета появились в газетах «Биржевые ведомости» и «Сын Отечества» уже 5 декабря. Рецензент «Х» называл день 3 декабря «днём особенного торжества для всех любителей петербургской балетной сцены». Он отмечал, что «наконец-то после долгих ожиданий был назначен бенефис в пользу г-жи Муравьёвой и дан вновь поставленный балетмейстером С. Леоном большой балет в 3-х актах и 11 картинах „Конёк-Горбунок“», указывал, что сюжет балета взят из всем известной сказки Петра Ершова и что «сначала казалось странным, чтобы французский балетмейстер успел в своём деле и мог из сказки, описывающей быт простонародный, сделать что-нибудь порядочное и, главное, согласовать сюжет с трудными требованиями балета». Но, несмотря на все трудности, «г. Сен-Леон вышел из этого дела победителем и исполнил свою задачу насколько это возможно безукоризненно. Дух сказки перешёл в дух балета».
В газете «Сын Отечества» анонимный корреспондент также упоминал наряду с именем балетмейстера имя автора сказки: «…Мы видели новый балет г. Сен-Леона, видели Иванушку-дурачка, совершающего всевозможные подвиги благодаря доброму гению Коньку-Горбунку. Итак, русская сказка Ершова приведена в действие, и автор, сочиняя её, вероятно, не думал, что его Царь-девице суждено быть олицетворённою когда-нибудь русскою Терпсихорою, г-жею Муравьёвою».
Газета «Петербургский листок» от 6 декабря, называя «Конька-Горбунка» «фантастической детской сказкой г. Ершова», отмечала в первую очередь талант Сен-Леона, который сумел из этого произведения (по подтексту — «незамысловатого» и «простого») сделать «роскошнейшую, хореографическую пьесу», ставшую «апофеозой» современного балетного репертуара. Далее шли имена других участников этого представления, которые также способствовали славе и великолепию данной постановки: «Всё соединилось здесь… и замечательная специальность г. Сен-Леона, и блистательно-роскошнейшие декорации, и картины гг. Вагнера, Роллера, Шишко и Бредова, и волшебный смычок Венявского, техника Соколовой, грация Мадаевой и Лядовой 2-й и, наконец, она, сама, бессмертная в истории русской хореографии, наша великолепная Муравьёва».
Но уже вскоре появились отзывы критического характера. Рецензент с псевдонимом «Иванушка-дурачок» в журнале «Русская сцена» отозвался отрицательно как о литературном первоисточнике, так и его балетной трансформации. «Конёк-Горбунок» Ершова, о котором говорилось: «Каким бесцветным, ребяческим лепетом показалась нам сказка г. Ершова, когда мы ещё раз её перечитали», — противопоставлялся «настоящим» русским сказкам А. Н. Афанасьева с их «глубоким поэтическим значением», «стройной связью» и «яркой законченностью» (к 1863 году в печати появляется последний, восьмой выпуск «Народных русских сказок»). Ни в сказке Ершова, ни в балете Сен-Леона нет по-настоящему «русского», полагал рецензент, когда писал: «Мы смотрим „русский“ балет г. Сен-Леона, тем более что и в мечтах наших рисовалась возможность создать балет из той народной сказки, которою пользовался и г. Ершов, выдумывая своего хромоватого Конька-Горбунка… Но русского, кроме трепака, почёсывания и драки Иванушки, да земных поклонов его братьев — нет ничего. А чего-либо художественного, идеи, гармонического развития действия, стройной соразмерности частей, возведения национальных танцев до их идеального значения и красоты — нет и в помине».
В том же ключе выдержана и критика балета, а вместе с ним и ершовской сказки, анонимным журналистом газеты «Петербургский листок»: «Мы решительно не понимаем, кто мог посоветовать г. Сен-Леону выбрать как сюжет для своего балета сказку г. Ершова; стоит только развернуть сборник г. Афонасьева (Так! — Т. С.), и на каждой страничке этого замечательного сочинения можно найти богатый материал из русского, вполне национального волшебного мира…».
Но подобные отзывы достаточно редки. Публика и критики в целом проявили единодушие, оценив и сам балет, и его источник с точки зрения их национальной значимости для русского зрителя. В отклике на балет в «Иллюстрированной газете» была выражена радость по поводу обращения к сюжету из русской жизни и отмечалось, что Сен-Леон «довольно удачно воспользовался содержанием сказки Ершова, сделавшейся народною». Об оригинальности танцев «совершенно в русском стиле» писала газета «Весть». В фотоателье К. И. Бергамаско уже в первый год постановки были сделаны фотографии главных исполнителей, которые могли приобрести все желающие.
В письме от 23 января 1865 года В. А. Треборну Ершов просит друга сообщить подробности о постановке балета: «Газетные известия, может быть, удовлетворительны для публики, но не для меня. Родительское сердце хотело бы знать всю подноготную о своём детище…». В апрельском письме есть просьба выслать снимок М. Н. Муравьёвой: «Не можешь ли ты прислать мне фотографический портрет Муравьевой. Её имя, как имя „Царь-девицы“, теперь близко родительскому сердцу автора; и если бы мне какими-нибудь судьбами довелось побывать в Петербурге, то я непременно постарался бы быть у этих чародейных ножек…». Выражая радость по поводу отправленной ему Треборном фотографии этой балерины в письме от 19 ноября, Пётр Павлович выражает надежду получить портрет другой исполнительницы — М. Н. Мадаевой, заступившей место первой: «…Такой фотографии в Тобольске ещё не видали, несмотря на то, что в нём существуют три фотографии. А мила же „Царь-девица“, особенно глазки! Одного жаль, что чудодейные её ножки спрятаны, а хотелось бы взглянуть и на них. Ведь о Муравьёвой можно сказать то же, что говорили о Тальони:
Что говорит она ногами,
Того не скажешь языком.
Но мир её балетной памяти. Дай Бог, чтоб сценическая слава заменилась для неё равномерным семейным счастьем. Теперь сердце моё обращается к другой богине — Мадаевой. Если б у него, т. е. у сердца, были ноги, то ты увидел бы, как оно стаёт перед тобой на колени и просит у тебя портрета новой „Царь-девицы“. Удружи, не откажи…».
Треборн дал балету не очень высокую оценку, поэтому письмо Ярославцова от 5 февраля 1866 года с положительным отзывом об этом спектакле Ершова особенно порадовало и даже заронило надежду на постановку других его сценических произведений, так и не увидевших света рампы: «Письмо твоё утешило меня за балет „Конёк-Горбунок“. Значит, он не так плох, как выставил его один светлоголовый господин, немножко и тебе известный. Он так отделал его в последнем письме своём, что я готов был заплакать о судьбе своего пасынка. Вероятно, Владимир в час письма был в скверном расположении духа. (…). [Прошу] разузнать — что платит дирекция театра за сценическое сочинение: по числу ли актов или по чему другому. У меня лежит несколько пьес, написанных ещё в то время, когда у меня не было ещё ни одного седого волоса, а у Владимира на голове не сияло солнце».
Получив от Треборна фотографический портрет исполнителя роли Ивана Н. П. Троицкого, Ершов отвечал ему в письме от 13 июля того же года, выражая желание увидеть балет на сцене, хотя в осуществление этой мечты ему совсем не верилось: «…Целую тебя в обе щеки за фотографии из „Конька“. Троицкий — это тип Ивана. Удастся ли когда-нибудь увидеть моё детище на сцене? О поездке в Петербург мне нечего и думать; а если бы, по щучьему велению, это и случилось, вероятно, балет будет сдан уже в архив, где столько его предшественников покоятся сном непробудным».
В действительности балет ожидала длительная сценическая жизнь, которая получила продолжение в ХХ и XXI веках.
---------------------------------------
Текст из книги Т. П. Савченковой
«Пётр Павлович Ершов. Факты биографии» (Ишим, 2025).
Автор фото — Г. А. Крамор, если не указано иное.
