04.10.2026
ЕРШОВ/ФАКТЫ БИОГРАФИИ/081
Никанор Степанович Черданцев (1851 — после 1910), который мог видеть Ершова-директора только со стороны в коридорах своего учебного заведения будучи девятилетним-десятилетним гимназистом, уже на склоне своей жизни, в 1910-м, писал о Ершове, опираясь на дневники своего старшего брата Петра Степановича, домашнего учителя детей Ершова. В этих дневниках Пётр Павлович предстаёт как очень тучный, ленивый и малоподвижный человек, который «больше всего сидел в кресле и курил трубку с длинным чубуком, достающим до пола». Братья Черданцевы разделяют точку зрения Ярославцова, считавшего сибирское существование неподходящим для даровитых личностей: «Что заставило Ершова искать место учителя в Тобольске, этого не объясняет и его биограф, но предполагаем, что к этому побудила его мать, которую он очень любил. Тобольск стал могилою его поэтического таланта, которым он несомненно обладал, и удивительно, как Жуковский не постарался вытащить его из этой жалкой, заброшенной в то время окраины. (…) Ершова загубила тина захолустной жизни и постоянный недостаток в средствах». В то же время Н. С. Черданцев отмечает, что дневники его брата показывают: апатия не стала постоянным спутником Ершова и в этот период его жизни, он много делал для развития Петра Степановича, занимавшегося сочинительством (П. С. Черданцев приносил Ершову свои произведения для прочтения).
К 1920–1921 годам относятся воспоминания Юлии Аполлоновны Девятовой, племянницы Ершова по его второй жене Олимпиаде Васильевне (урождённой Кузьминой). Будучи ребёнком, близким по возрасту к старшим дочерям поэта, она часто бывала в доме Петра Павловича, которого видела в разном физическом и душевном состоянии, но в основном он производил на неё впечатление человека спокойного и кроткого. Рассказывая о Ершове, Юлия Аполлоновна чаще всего использует слова «тихо» и «тихий»: «Пётр Павлович в обращении с людьми был добр, ласков и тих в разговоре. И поступь его была тихая и величественная, внушающая уважение и почтение к нему. Носил очки в золотой оправе, часто тихо поднимал руку, поправляя их»; «Когда приедешь к ним (Ершовым. — Т. С.), Пётр Павлович тихо выходил в гостиную и останавливался у печки в халате сером и разговаривал с нами, потом так же тихо уходил в кабинет свой»; «Он был среднего роста, полный, красивый и представительный, доброй души, религиозный и жил по воле Божией. Внушал к себе уважение, не гордый, кроткий».
Музыка, звучащая в доме Ершова, также вспоминается Юлии Аполлоновне, как и Знаменскому, только Михаил Степанович видел поэта с гармонифлейтой в руках, а Юлия Аполлоновна — играющим на органе: «Любили мы в детстве слушать игру Петра Павловича, когда он играл на органе, при этом открывал крышку органа, и мы любовались, как шероховатый вертелся вал органа и утешал им плачущих его детей». К фортепиано, ещё одному музыкальному инструменту в этом доме, обращалась Елена Николаевна, её игру и пение любили слушать Ершов, дети и гости: «Помню, вечерами, когда он был в хорошем расположении, то выходил в зал, Елена Николаевна садилась за фортепиано и что-нибудь пела. У меня в памяти остались „В минуту жизни трудную“ и „Ангел“ („По небу полуночи“)».
Любовь Ершова к детям, его постоянное внимание к ним не угасали до самых последних лет и дней его жизни: «Пётр же Павлович большую часть дня проводил у себя в кабинете, так что мы до обеда всегда сидели в гостиной, занимаясь нешумными занятиями, к обеду он всегда выходил. Он шутил с детьми и между блюдами занимался, называя буквы согласные и гласные, заставляя сказать, что будет, это для начинающих учиться, которыми были Коля и Саша, а которые уже учились, предлагал какое-нибудь из чисел арифметики. Вечерний чай мы, дети, ему носили в кабинет, и я очень любила туда заглядывать. П. П. сидел там или за письменным столом, или читал что, или писал, а то с газетой на диване перед круглым столом, а над диваном его портрет, на котором он изображён курящим, а в дыму его сигары „Конёк-Горбунок“».
И ещё один момент, оставшийся в памяти Юлии Аполлоновны: «…За обедом были только свои старшие кузины (Людмила и Юлия, дочери Ершова от второго брака. — Т. С.) и Наденька с братьями (дети Ершова от третьего брака. — Т. С.). П. П. был в хорошем расположении духа и за последним блюдом предложил нам всем младшим поздравить Наденьку, прочесть поздравление, для чего продиктовал коротенький текст: „С днём рождения, с днём рождения, наша милая сестра, а мы вместо поздравленья прокричим тебе „Ура!“, — что мы все хорошо и исполнили. Елена Николаевна тоже подпевала текст, а П. П. присоединился и помог подтянуть „ура“».
Несмотря на всё возрастающую с годами и усиливающуюся болезнью склонность Петра Павловича к уединению (это отмечает и Ю. А. Девятова), он продолжал принимать у себя разных людей. Бывали у него и польские ссыльные: «В 1863 году было много сослано поляков, в числе их были люди интеллигентные и образованные, [они] были приняты в доме Петра Павловича. Мне случалось видеть Петра Павловича беседующим раз в саду летом за вечерним чаем, он сидел в отдалении от стола, где пили чай, разговаривал с поляком Миленовским (Домиан Иосифович (Осипович) Миляновский. — Т. С.) и другими. Впоследствии первый женился на старшей дочери Людмиле Петровне. Некоторые люди осуждали Петра Павловича, что он принимает у себя поляков».
Среди детей, которые приглашались в дом Ершовых в то время, была и Ольга, дочка штатного смотрителя Тобольских училищ Егора (Георгия) Христиановича Крестьянова (вступил в эту должность в 1864 году). Биограф Ершова советского времени В. Г. Утков записал воспоминания семидесятидевятилетней женщины, которые дополняют портрет Петра Павловича пусть и небольшими, но по-своему примечательными штрихами: «Жил Ершов в эти годы очень замкнуто. С утра он обычно бывал в зале, подолгу сидел молча у крайнего окна, которое выходило на улицу. Обедал он всегда с семьёй. Обед тоже проходил в молчании — разговаривать за едой было не принято. Затем Ершов уединялся в своём кабинете, куда ему приносили вечерний чай. Кабинет Ершова разделялся аркой на две части. В одной была спальня Ершова, в другой стояли шкафы с книгами и стол, за которым Ершов читал и работал».
Описание Крестьяновой домашней одежды Петра Павловича совпадает с тем, что рассказывалось Ю. А. Девятовой — просторный из серого драпа халат, «отороченный серой же мерлушкой». Из-за отёков ног он мог носить в то время только мягкие бархатные сапоги. Если Юлия Аполлоновна помнила Ершова ещё достаточно деятельным, улыбающимся и даже смеющимся, то Ольге Георгиевне, напротив, он представлялся печальным, необщительным из-за своей болезненности человеком. Лишь один раз запомнился он ей смеющимся. Это случилось зимним вечером, когда дети сидели в освещённом лунным светом зале, и Ольга Георгиевна наивно комментировала прочитанный ею в Библии отрывок: «Вдруг дети увидели, что в дверях стоит П. П. Ершов в своём сером халате и смеясь следит за ними. Дети смутились. Ершов, заметив это, тихо удалился в свой кабинет».
О словах Петра Павловича, сказанных жене Елене Николаевне уже перед самой смертью с тем, чтобы её хоть немного утешить, О. Г. Крестьянова узнала, по всей видимости, от взрослых, возможно, от своего отца: «Не плачь, Леночка, „Конёк-Горбунок“ — вывезет». Действительно, деньги от издания этой сказки, которое после ухода из жизни её автора осуществлял пасынок Ершова Николай Никитич Лещёв, а затем и старший сын поэта Владимир Петрович Ершов, оказались значимым подспорьем не только для вдовы и детей поэта, но и его внуков, осиротевших после гибели самого младшего сына Петра Павловича Александра.
---------------------------------------
Текст из книги Т. П. Савченковой
«Пётр Павлович Ершов. Факты биографии» (Ишим, 2025).
Автор фото — Г. А. Крамор, если не указано иное.
