27.09.2026
ЕРШОВ/ФАКТЫ БИОГРАФИИ/080
Личность Шелуткова нуждается в особом рассмотрении — не только по причине его многолетних приятельских отношений с Ершовым, но и ради вклада, который этот человек внёс в обучение изобразительному искусству в Тобольске XIX века нескольких поколений гимназистов, а также девиц Мариинской женской школы. За свою длительную жизнь (1805 — около 1889) он написал немалое количество живописных и графических работ, также занимался копированием картин известных европейских и русских художников, иконописью. По воспоминаниям современников, Шелутков написал все иконы для церкви Преображения Господня в тобольской Архиерейской роще.
К сожалению, сохранилась только малая часть художественного наследия этого художника. И сама его биография мало изучена. Известно, что был он из податного сословия, окончил Академию художеств в Санкт-Петербурге в звании «свободного неклассного художника в 1839 году». С 19 апреля 1846-го по 1880 год служил учителем рисования, черчения и чистописания Тобольской гимназии, то есть являлся сослуживцем Петра Павловича на протяжении многих лет. У Ершова имелись картины Шелуткова.
Возвращаясь к дневнику Знаменского, следует сказать, что одним из предметов его разговоров с Ершовым, в отличие от Шелуткова, с которым Михаил Степанович так и не смог найти общего языка («закупоренная личность: не выскажется, не распахнётся»), были карикатурные рисунки последнего. В эти годы общий их интерес к шаржированным изображениям современников сказался в возросшем количестве эпиграмматических стихотворений Ершова и карикатур Знаменского. Михаил Степанович внимательно относился к высказываниям товарища о его карикатурах: «После урока с чашкой кофе сели мы толковать с Петром Павловичем. Дал он мне две темы для карикатур. Одна из них возбудила неудовольствие Пушкина (В. В. Ждан-Пушкин, подполковник, управляющий Комиссариатской комиссией в Тобольске. — Т. С.), и потому я намерен предпослать ей маленькое предисловие и разъяснить то, что она значит» (запись от 24 апреля 1863 года).
В то же время он, как и Пётр Павлович, полагал, что словесное разъяснение смысла рисунка не всегда полезно, так как в этом жанре комический эффект должен быть в самом изображении, а не в сопровождающем тексте. «Обняв мысленно все свои карикатуры, я нахожу, что не много из них таких, которые могли бы собственно назваться карикатурами, а остальное — сентенции разного нравоучительного свойства, выжатые из головы, — делает запись Знаменский 7 ноября 1863 года. — Очевидно, это же самое чувствует и Эрминия Фёдоровна (жена Н. С. Знаменского. — Т. С.), когда говорит мне, что прежде мои карикатуры были лучше: там и без подписей было понятно. Около этого же метил и Ершев, когда говорил, что я больше литератор, чем карикатурист, что рисунок у меня только солон, а самая соль заключается в подписи». «Чем необдуманнее явится в голове карикатура, тем более впечатления производит она на зрителей», — ещё одно наблюдение Знаменского с предваряющей его ссылкой на Ершова, высказывавшего сходную мысль (запись от 28 августа 1863 года). Тем не менее художник предпочитал оставлять под изображениями подписи. Героем двух таких рисунков является Ершов.
На карандашном рисунке из Тобольского музея с двумя мужскими фигурами (с правой стороны — Ершов), столом, на котором лежит переплетённая рукопись «Осенних вечеров» и счёт за акушерку, есть запись рукой художника: «– Вы что-то писать хотели, не новым ли произведением хотите подарить публику? — Я уже подарил… — А в каком роде? — Акушерка говорит, что в мужеском». В коллекции Государственного музея истории российской литературы имени В. И. Даля в Москве на акварельном рисунке Знаменского Ершов предстаёт со своими героями. Он курит, а в клубах папиросного дыма летают Сузге, воины Ермака и Конёк-Горбунок. Под изображением слова: «Голоса: — Ещё, ещё. П. П.: — Нет уж, извините, русскому человеку и вздремнуть не мешает».
По всей видимости, Знаменскому принадлежала и работа, о которой писала исследователю творчества Ершова М. К. Азадовскому внучка поэта Н. В. Ершова в 1936 году: «Дедушка хранил одну карикатуру на приезд некоего через меру усердного ревизора в Тобольскую гимназию. Карикатуру я хорошо помню, она очень забавна: коляска, в оглобли впряжён сам директор — мой дед, на пристяжках — учителя, на козлах — ретивый ревизор. П. П. очень забавен на этой карикатуре и, по словам отца, очень похож. Внизу дед своею рукою написал свои стихи: Палестину нашу / Покидает он, / Заварил в ней кашу / Да и дрАла вон! / Как же у порога / Нам не затянуть: / „Скатертью дорога, / Буераком путь!“».
Не только Знаменский создавал карикатурные изображения Ершова, но и тот написал эпиграмму на художника: «Судьбою данный капитал / Он на копейки разменял / И сыплет их в народ горстями… / С невольной грустью я спросил: / Кого, мой друг, обогатил / Ты миллионными частями».
Двух творческих людей сближала и музыка. До конца своей жизни Ершов сохранил любовь к ней. Как подтверждается дневниками Знаменского, а также книгой Ярославцова, он играл на гармонифлейте, сегодня почти забытой. Этот духовой музыкальный инструмент с клавиатурой, похожий на маленький кларнет, Ершов нередко брал в руки во время приходов в его дом Знаменского. Владел этим инструментом и Михаил Степанович: «У Ершева провёл сегодня гораздо более времени, чем обыкновенно. Пил кофе, слушал его игру на гармонифлейте» (запись 5 октября 1862 года); «Третий урок у Ершовых, и, возвращаясь от него с нотами для гармонифлейт, я встретил музыку. С этого часу до половины десятого уши мои находились под звуками» (запись 17 апреля 1863). Во время посещения Знаменского Ершовым Михаил Степанович «угощает» поэта не только спичками, но и музыкой «на его же инструменте» (запись 23 апреля 1863 года).
Знаменский и Ершов совершают совместные прогулки по Тобольску и его окрестностям, обмениваются книгами и журналами. Пётр Павлович интересуется стереоскопическими картинками. Фотографическая тема и фамилия тобольского фотографа И. Ф. Лисицына неоднократно появляются в дневнике.
Весьма охотно делился Пётр Павлович со своим приятелем воспоминаниями. 17 октября 1862 года Знаменский делает запись: «Я [отправился] к Ершеву. Тот был в ударе и принялся рыться в своих воспоминаниях.
— Да, я, когда приехал сюда, в страшной хандре был и много сжёг, теперь жалею, напомнило бы, по крайней мере, молодость, были у меня и заметки, писанные Пушкиным и другими.
— Вы были знакомы с Пушкиным?
— Да, я бывал у него, если вытащат к нему. Я был страшно обидчив, мне всё казалось, что надо мной он смеётся: например, раз я сказал, что предпочитаю свою родину, он говорит: „Да вам и нельзя не любить Сибири: во-первых, она ваша родина, а во-вторых, это страна умных людей“. Мне показалось, что он смеётся, потом уже понял, что он на декабристов напоминает.
Пётр Павлович был в духе, как я уже сказал, и переходил от воспоминаний к воспоминаниям: рассказал о бывшем здесь композиторе (А. А. Алябьев. — Т. С.), который написал музыку на его „кузнеца“, и которого страшно рассердил Ершев — узнав любимые места в этой музыке композитора, ударил в трещотку. И много он рассказывал».
22 ноября 1863 года Знаменский пишет о посещении дома Ершова для занятий рисованием с детьми поэта, отмечая, что продолжением этого визита стал разговор с Петром Павловичем: «Ершев же сам, по обыкновению, рылся в своих, действительно, хороших и умно прожитых днях; рассказывал про сосланных поляков, — музыкантов и поэтов. (…) Говорил про поэта Зелинского, написавшего превосходные польские стихи (у меня есть перевод их). Место действия — Жуково. Картина великолепная (нужно и это попросить у него для будущей исторической тобольской картины). У него можно позаимствоваться многим».
И в последующие годы Знаменский бывал у Ершова, о чём говорится, к примеру, в его письме А. С. Знаменской в Омск от 22 апреля 1864 года: «…Но вчера бросил своё затворничество и посетил затворника Ершева…». В письме к тому же адресату от 21 августа 1869 года есть рассказ о похоронах Петра Павловича, разборе Знаменским его архива и работе над портретом поэта: «Вчера были торжественные похороны автора „Конька-Горбунка“. Такого стечения народа мне не случалось видеть в Тобольске никогда. Дети из всех учебных заведений, кроме семинарии и духовного училища, провожали гроб. Четыре раза останавливались на улице и пели литию. Перед смертью ходил по комнате, сел на кресло и умер. Жена его просит батюшку (С. Я. Знаменский — омский священник, отец М. С. Знаменского. — Т. С.) помолиться за покойного и передать прилагаемое письмо сыну её (Владимир Ершов. — Т. С.) в военную гимназию. При разборе бумаг нашли книжечку с его последними произведениями. Есть премиленькие. Теперь они у меня. Некоторые стоит напечатать. Я теперь рисую портрет Ершова. Фотограф изъявил желание купить его, чтобы сделать спекуляцию. Если не сойдёмся с ним в цене, то пошлю или в Петербург в „Иллюстрацию“, или к вам в фотографию».
---------------------------------------
Текст из книги Т. П. Савченковой
«Пётр Павлович Ершов. Факты биографии» (Ишим, 2025).
Автор фото — Г. А. Крамор, если не указано иное.
